И рассказала сказку. Я привожу её без малейшего редактирования, точно, как было рассказано.

Жила-была девочка. Ее Лилия звали вообще-то. Она никак не могла запомнить дни недели¹. И один раз, в воскресенье, она потеряла все дни недели. Но Воскресенье осталось² с ней. Потому, что тот день, когда она растеряла дни недели, был как раз воскресенье. Она звала дни недели, но никак не могла их найти. Но один раз она громко позвала Воскресенье, а Воскресенье тут, как тут — они остались вдвоем с Воскресением, но без остальных дней недели. Лилия с Воскресеньем запрыгнули в книгу дней недели; они взяли карту по книге и запрыгнули. Друзья отправились на поиски дней недели: дни недели как-то неудачно держались, но они их собирали. Дни недели рассыпались на буквы. Первый день недели, который они нашли, почему-то была Пятница! Она рассыпалась на букву «П», букву «Я», букву «С»…

— Не уверен, что в слове «пятница» есть буква «С», — заметил я.
— ПятницСа? — переспросила Женя.
— ПятниЦа, как цапля.
— Букву «Ц», — легко согласился рассказчик. И продолжил:

Пятница вообще-то пришла в гости к Воскресенью, но того не было дома. И Пятница так обезьянничала, так обезьянничала, что сама рассыпалась на буквы. И теперь ходи за ней, собирай Пятницу обратно. А она все равно обезьянничает. Воскресенье уже десять раз её собирал обратно, а она еще раз рассыпалась, и еще раз. Уже десять раз говорил ей Воскресенье: не обезьянничай, не обезьянничай — все равно обезьянничает. Никак не остановить.

Девочка и Воскресенье нашли сначала букву «П». Потом — букву «Я» — в домике у Воскресенья. Девочка вспомнила, что Пятница никак не может собраться.

— Папа, — возмутился рассказчик, — почему ты поехал под мост, когда я хотела на мост?
— Ты поздновато об этом сказала. Рассказывай дальше: они, как я понял, нашли буквы Пятницы у Воскресенья в домике и собрали её обратно. А остальные дни недели?

— Да собрали все буквы, не хватало только несколько букв. «А» куда-то запряталась глубоко…

— А как же остальные дни недели?

— Понедельник был конечно же цел. Он успел вернуться в свой дом и рассказал девочке Лилии, Пятнице и Воскресенью, почему же они распрятались: началась гроза, и дни недели испугались.

Но Воскресенье — смелое; у него был зонт. Но он маловат для всех, и оно под зонтик спряталось и смело вышло гулять. Хотя для двоих зонтик Воскресенья был гораздо удобнее; Лилия пошла под зонтиком Воскресенья. Так они дошли до переулка. Здесь под кустом дрожали Вторник и Среда: «У-у-у-у-у!» Им было холодно: холод все равно пробирался через куст, но они почему-то носились внутри куста! Лилия нашла их, но от них остались только две буквы. Они обыскали весь сад дома, где жил Понедельник, и нашли остальные буквы. А Вторник, как неугомонный, носился под деревом. Дерево было с густой кроной — Вторнику повезло. Он был цел, как и Понедельник, его сосед. Но почему-то Вторник забыл, что у него дом с красной крышей и пошел в гости к Понедельнику.

«Дз-дз-дз-дз!» Вторник испугался и спрятался под деревом, но оказалось — это из улья. Но Вторник все равно не вылезал: «Х-х-х-х!» — дрожал он от страха.

— Что ты там делаешь? — крикнули Воскресенье, Пятница и Понедельник, вместе с девочкой Лилией.
— Прячусь-з-з-з! — ответил Вторник, — это пчелы!

Опять раздалось: «Дз-дз-дз-дз».

— Что, пчелы? — крикнула Лилия.
— «Дз-дз-дз-дз», — вылезла из улья пчелка Мая. «Дз-дз-дз-дз», — сделала она опять.
— Что «дз-дз-дз-дз»?
— Мёда нету!
— «Дз-дз-дз-дз», — из улья полезли пчелы. «Дз-дз-дз», — делали они и кричали: «Мёда нету!»
— Так куда же девался наш мёд?
— Виноват Вилли, — ответила пчелка Майя, — он разлил мёд, и сам влип в него.

— А кто такой Вилли? — спросил я.
— Вилли — это тоже пчелка из их улья — друг Майи.
— Понял. Я хотел спросить: Вторник сидел под кустом, потому, что испугался пчел из улья. А Среда там как оказалась?

— Вообще-то Вторник сидел по огромным деревом. А Среда залезла в куст вместе с Субботой, потому что они очень устали. Они отдохнули, и как разбегаются!

Среда добежала первая, потом выиграла Суббота. И так они носились, причем все время выигрывала то Среда, то Суббота. Никак не поймешь — кто быстрее бегает, Среда или Суббота.

— Ты рассказала про все дни недели, кроме Четверга.

Рассказчик задумался:

— Четверг жил снаружи от этого сада и далеко от домика Воскресенья. У Воскресенья домик весь голубой почему-то! Только окна не голубые. Самый близкий друг Воскресенья — Понедельник — первый день недели. А Четверг свалился в воду, но он не умел плавать и заплыл в большую пирамиду. Друзья Четверга и девочка Лилия бросились помогать Четвергу и нашли способ добраться до двери на такой высоте. Они поднялись по лестнице и исследовали. Как только Лилия достала фонарик, и они пошли в пирамиду, дни недели быстро закрыли зонтики.

Они шли за Четвергом, светили на реку, и осветили глаза Четверга. Глаза у Четверга синеватые. Они нашли синеватые глаза и спасли Четверга. Но буква «Ч» утонула.

К этому драматическому моменту мы уже приехали, машина стояла на парковке, мне казалось, что историю пора как-то закруглять.

— То есть все дни недели были в порядке, только у Четверга утонула буква «Ч»?

— Да. Но тут Лилия нашла свой превращающийся рюкзачок³: «Мой рюкзак превращается во все, что угодно», — сказала она.

— Мы можем поплыть в гидрокостюмах, если он может превратиться в гидрокостюм⁴.

Лилия скорее вежливо попросила:

— Четвергу нужна помощь, пожалуйста, превратись в гидрокостюм, если ты можешь. Гидрокостюмы есть у Понедельника в рюкзаке. Или нам плыть в гидрокостюмах, в которые ты превратишься?
— Я могу превратиться в гидрокостюм, — согласился рюкзак, и сразу превратился в гидрокостюм.

Вот они поплыли.

— А как же я, Четверг?
— На, лови свой гидрокостюм, — крикнул Понедельник.
— Но я не умею плавать!
— Цепляйся за веревку, — крикнула Среда.
Она забросила веревку Четвергу, и Четверг схватился за конец веревки. Среда загребала одной рукой, в другой она держала крепко веревку.

Они нашли букву «Ч» на самом дне. Рак держал букву «Ч».

— Ра-а-ак! Ра-а-ак! — крикнула Лилия, — это мой друг, рак Эльдур.
— Привет, Эльдур, — сказали дни недели, — Мы ищем букву «Ч».
— Да, — ответил рак, — Я нашел её под кораллом. Рак отшельник мне её передал.

Четверг приставил букву «Ч».
— Четверг! — обрадовалась буква «Ч».

Осталось только вернуть дни недели на места. Тут школьные дни недели закричали из-под коралла: «Спасите, помогите!»

— А школьные дни недели — это какие?
— Это дни недели, которые из школы.
— А какие именно это дни недели? — я был в тупике.
— Которые из белых картоночек⁵.

— Спасите, помогите, — кричали они тонким голосом.
— Это мой брат школьный Понедельник! Я уже иду к тебе на помощь, — закричал Понедельник из книги.

Понедельник подхватил своего друга. Все остальные школьные дни недели тоже спасли.

— Мой Четверг, мой четверг! — принялся кричать книжный Четверг.
— Уф, — сказал школьный Четверг, — зацепилась за меня эта медуза.
— Зачем только ко мне этот кальмар прицепился, — задумалась школьная Среда.
Хорошо, что её вытащила книжная Среда, зацепив за букву «С».

— Мама, мамочка, закричала Воскресенье и вытащила школьное.
— Ко мне прицепилась каракатица, но я ей запретила выпускать чернила.

Все книжные дни недели спасли школьные дни недели и оказались на поверхности. Потом они выбрались из этой книги и из этого сада.

— Уф, — отряхнулись дни недели. Они еле гребли руками.

Течение усилилось, и дни недели почувствовали, что они идут ко дну.

Было очевидно, что еще одно погружение всей команды может стоить нам холодного ужина.
— Чижик, — попросил я, — думаю, нужно как-то заканчивать сказку.
— Ладно.

И вот: школьные дни вернулись домой. Учительница очень обрадовалась возвращению школьных дней недели. Ученица рассказала ей, как это все было. А книжные дни недели пошли в свои домики.
— Уф, все, никакой мне больше воды, — подумал Четверг.

А девочка Лилия пошла к себе домой и рассказала всё маме.

— Ого! — удивилась мама, — Ты спасла все дни недели все дни недели вместе в Воскресеньем? Но вы долго их спасали. Отдохните с Воскресеньем вот тут.
— Завтра мой друг все-таки придет в гости, — задумалось Воскресенье.

Рассказчик затих.

— Эта вся сказка?
— Да. Конец, — ответила Женя.

И я выключил диктофон.

Иногда Пяндж разливается на сотню метров, иногда — течет в ущелье, и до афганской стороны можно добросить камень. Ни на одном, ни на другом берегу нет проволоки, забора или охраны — за все дни пути вы видели пограничников всего несколько раз. Правда, и реку никто на наших глазах не пытался пересечь. По берегу, к слову, осталось много минных полей со времен гражданской войны, когда на было другого способа контролировать границу. Они тоже никак не ограждены — стоит щит у дороги — вот и все.

Афганистан на том берегу — наверное, самое яркое мое впечатление поездки. Вот он:

Посмотрите на окна. В них нет не то что стекол, нет даже рам. Нет дерева, и неоткуда его привезти. И не на чем. Деревья вокруг — дают тень, держат почву. Никто рубить их не станет. Когда приходит холод — проемы закладывают камнем. Сейчас май, сейчас тепло.

Сотни километров пути Памирскому тракту — дорога, построенная в 30-ые годы, построенная на случай войны — широкая, прочная — до сих пор. Где надо — скалы взрывали. Где надо — засыпали ущелья. По афганской стороне дороги нет, там идет тропа. Ее никто не строил, и не проектировал, никто не выпрашивал денег «на восстановление» у американцев или азиатского банка. Люди шли, и каждый клал свой камень. Или ступеньку. Или перебрасывал мост. Тропа на той стороне взбирается на отвесные скалы — там где нет другого варианта. Она выравнена и вычищена — просто людьми, которым нужна. Расстояние между селениями с той стороны — иногда — десятки километров. Зато возделана вся почва, что можно — даже почти вертикальные участки. Пшеница и ячмень — насколько можно судить. Вот она — тоненькая полоска на скале. С трудом могу представить себе, какая огромная это работа: построить вот такую тропу на голой скале.

Вот она — прямо по скале:

Первый раз в жизни я видел, как на пустом и не слишком приспособленном для жизни месте начинается поселок. Каждый клочек земли, а земли там мало — больше — камень и глина. Каждый клочек земли обнесен каменным невысоким забором. Это нужно, чтобы вода не размывала землю, когда в горах тает снег. Везде, где можно, высажены тополя. Они будут держать почву, дадут тень — а когда-то и древесину. Тополя высажены везде — и вдоль реки и на скалах.

Снимок ниже — люди пока не живут здесь постоянно: это русло реки — вода в ней только в период таяния снега, остальное время — ручей. Но каждый участок пригодной почвы уже огорожен. Везде, где позволяет плодородный слой — высажены деревья. Когда они подрастут, сюда придут люди. Здесь будет поселок.

Мне сложно представить себе, какой огромный объем ручного с примитивными инструментами в руках труда вложен в эту землю. Труда, я уверен, во многом бескорыстного — для всех, на будущее. Поселок будут строить из камня под ногами, в нем будут пустые проемы вместо окон. И все, что нужно для того, чтобы построить его, принесут на себе или привезут на ишаках, ведя их по узкой тропе под уздцы. Все, что нужно, чтобы построить целую деревню.

Я много лет работаю сам: где хочу, когда хочу и сколько хочу. Моя работа не простая и не легкая, но сложно сравнить мою работу вот с этой: справа на снимке — черные лепешки — мумиё. В каждой — по килограмму, наверное; востребованный в Азии товар — мумиё помогает сразу, и от всего на свете. В обычной аптеке Душанбе или Бишкека грамм (упакованный в обычный блистер, как таблетки) стоит — в пересчете — примерно американский доллар, на афганском рынке недалеко от Хорога, где я сделал снимок, такая лепешка стоит примерно $25. Я находил в горах мумиё раза два (случайно, и я не верю в него совершенно), но оба раза думаю, получилось бы грамм по 15-20. Его очень, очень трудно найти. Удивительно, как дешево стоят бесконечные часы карабканья по склонам в поисках пещер, где оно может быть, а может и не быть.

По эту сторону реки медленно, но верно дряхлеют и разрушаются советские памятники — дорога, линии электропередач, больницы и школы. По дороге еще можно проехать (при союзе — это была асфальтовая автострада), электричество есть почти везде (хотя часто — только ночью), школы работают, хотя нет учителей, как в больницах — врачей. Но никому не приходит в голову починить (куда там — построить) дорогу или мост самостоятельно, для себя и для других. Векторы в людских головах направлены, очевидно, в разные стороны — на том и на этом берегу реки.

Очень хочется побывать там, и сделать это несложно. Хочется проехать на велосипеде по этой тропе. Северная часть Афганистана считается безопасной. Визу можно получить прямо в Хороге. Не знаю пока, когда это будет возможно. Но хочется — очень.

Жили были три цвета в одной банке. И один цвет — зеленый — улетел на небо.

А два цвета, фиолетовый и синий, синий, как небо, пошли его искать. Они взлетели и полетели. И стали искать, куда же он улетел. Они летели и летели над всеми банками одних цветов и прилетели. На каком-то необитаемом островке они увидели лежашего на дороге зеленого цвета. Он упал с неба.

Они спросили: «А сегодня ты вырос? Почему ты никак не вырастаешь, как мы?» Они хотели, что бы он вырос, а он никак не вырастал. Они хотели, чтобы он ел много-много, и вырос. Но не получилось, он ел-ел но никак не мог вырасти, как они, чтобы он был круглый, как колобок. Они хотели, чтобы он вырос и у него был свой маленький зеленый цвет.

Все кончилось и было пора спать. Но маленький зеленый цвет не хотел спать в своей пластилиновой зеленой кроватке. Они его укладывали, а он не спал, как будто он детка. Но в конце концов он заснул.

Три цвета, окончание — звук

Праздник жертвоприношения

Пра́здник жертвоприноше́ния (Ид аль-Адха) (араб. عيد الأضحى‎‎, англ. Eid ul-Adha, каз. Құрбан айт тат. Корбан бәйрәме, азерб. Qurban Bayramı) — исламский праздник окончания хаджа, отмечаемый в 10 день двенадцатого месяца исламского лунного календаря (зуль-хидж) в память жертвоприношения пророка Авраама и через 70 дней после праздника Рамазан.

Согласно Корану, Ангел Джабраил (Гавриил) явился к пророку Ибрахиму (Аврааму) во сне и передал ему повеление от Аллаха принести в жертву своего первенца Исмаила (Измаила). Ибрахим отправился в долину Мина к тому месту, где ныне стоит Мекка и начал приготовления, однако это оказалось испытанием от Аллаха, и когда жертва была почти принесена, Аллах заменил для Ибрахима жертву сыном на жертву ягненком (агнец). Праздник символизирует милосердие, величество Бога и то, что вера — лучшая жертва.

Праздник жертвоприношения является кульминацией хаджа в Мекку. Накануне паломники восходят на гору Арафат, а в день Жертвоприношения совершают символическое побитие дьявола камнями и обход вокруг Каабы.

Даты праздника по европейскому календарю:

2009: 28 ноября 2010: 17 ноября 2011: 7 ноября

- Wikipedia

***

— Даже не думай, — Овца смотрела на него презрительно и совершенно без сочувствия, — даже не думай. И я не буду обсуждать с тобой эту тему. Кочевник вздохнул. Он ждал отказа, ворочался всю ночь, но так и не нашел, что сказать в ответ. Овца посмотрела на него долгим неприязненным взглядом. Кочевник отвернулся. — Был уже один такой. И даже не один. Ты еще охоту на меня устрой. — Ну что ты! — Кочевник обрадовался возможности все объяснить: уж что-то, а общую теорию он знал хорошо. — Это не имеет к охоте никакого отношения! Праздник милосердия, праздник разделения идеалов… — Все, — перебила его Овца, — заткнись, — и, подумав, добавила, — пожалуйста. Кочевник вздохнул. Овца отвернулась, и, покачивая круглыми боками, тронулась вверх по склону. В густой траве, седой от росы, за ней тянулась темная полоса.

— Жертва — это когда ты отдаешь что-то свое. Во имя чего-то. Насколько я знаю, Овца — не твоя, она своя собственная, причем даже больше, чем очень многие из нас. Старшая Эдда подбросила в огонь тяжелый обломок плавника, побежало сине-желтое от соли пламя; Кочевник протянул руки к очагу. Эдда жила на краю каменной косы, уходящей далеко в море; в хижине всегда было сыро и очень холодно. — Руки озябли, — пояснил он с некоторым вызовом, — руки озябли, а так — тепло. Старшая Эдда мудро молчала. Кочевник очень гордился своей одеждой, которая защищала от жары и холода одинаково хорошо, и ей не хотелось слушать очередную пространную чистошерстяную лекцию. Кочевник нерешительно помял край бурнуса. — Это же чистая шерсть. В холод — тепло, в жару прохладно. Овечья. Вот только руки мерзнут. Старшая Эдда мудро молчала.

— Я могу выковать отличный нож. — Нож? Победа была близка: Кузнец продумал свою тактику еще два дня назад и теперь блестяще воплощал ее в жизнь. Основная идея заключалась в том, чтобы не дать оппоненту углубиться в сентиментально-сентенциозные рассуждения о жертвенности, и, по возможности, шокировать его практической стороной вопроса. — Нож? — переспросил Кочевник нерешительно. — Ну да. Хороший нож, закаленный в крови сильного жертвенного животного. Овца у нас одна, но можно взять Быка, это даже лучше: чем сильнее животное, тем крепче закалка. Кочевник перестал слушать и представил себе Быка. Бык — архетипический символ мощи — был совершенно необъятен. У кончиков его рогов кружились в густых облаках Зевсовы орлы. Кочевник подумал о ноже, и орлы превратились в стервятников; тучу стервятников, которая с клекотом (Кочевник с трудом представлял себе звуки, которые они могли бы издавать), спикировала на тушу. Ему стало противно и страшно.

Кузнец, который тоже замолк и ждал момента экстремума Кочевниковых переживаний, тут же добавил, — И нож должен быть правильно изогнут. Понимаешь, когда нужно перерезать горло одним движением, изгиб очень важен. Кочевника замутило сильнее.

Утро следующего дня очень затянулось. Кочевник сидел, привалившись спиной к стенке ящика, и упираясь затылком точно в аккуратные дырочки. Солнце, показав край уже очень давно, застряло в этом положении. Что-то у них там не ладилось. — Нет, — подумав, сказала Овца. — Это ты заперт в этом ящике. Я сижу здесь, снаружи стенок. А за стенками — весь этот сумасшедший мир, и ты тоже. Внутри ящика. И на всякий случай быстро добавила, — Сам ты «инверсированное сознание», а дырочек в ящике мне вполне достаточно. Кочевник молчал. Овца томилась. — Ты, наверняка, знаешь множество важных мелочей? Мелочей, каждая из которых когда-то означала что-то очень-очень значимое? — в её голосе зазвучали виноватые нотки. Они опять помолчали. Овца повозилась внутри и вздохнула: Кочевник почувствовал затылком горячее и влажное. — День, наверное, нужен специальный? — спросила она. Кочевник медленно зажмурился. Глаза слезились, в них плясал багряный солнечный след. — День — да. День нужен специальный. Но я думаю, что он придет, когда придет. День жертвоприношения, понимаешь? — Ага, — громко переступила по дну ящика Овца, снова становясь язвительной, — жертвоприношение, понимаю, как же. Ты так и будешь закрывать мне обзор, в смысле — дырочки? Кочевник вздохнул, не открывая глаз. Технические подробности ритуала пугали его, в том числе, своей неопределенностью. Например, очень сложно было со сторонами света: жертва должна быть обращена головой в нужную сторону, и ему помнилось, что это очень важно. Это, да еще нож. Мясо нужно разделить на три части, по крайней мере, в этом он был уверен. Овца требовательно стукнула в ящике копытами, Кочевник виновато посторонился. В дырке мелькнул карий, почти без белка, глаз, а в нем отразился узкий серпик восходящего солнца. — М-да, так и застряло, — констатировала Овца. С некоторым трудом Кочевник поднялся. Ящик был ему чуть выше пояса, в верхней крышке дырочек не было, он осторожно постучал туда кончиками пальцев. — Даже не думай, — глуховато донеслось изнутри, — это Дуб. Тот самый, и, если ты думаешь, что можешь, вот так, запросто, без помощников, инструментов или хотя бы Медведя даже заикнуться…

***

— Понимаешь, это очень важно. Самый главный праздник в году, ну ладно, почти самый главный. — Но, может быть, это можно сделать в каком-то метафорическом смысле? Ты же не готов бросаться на нее, чтобы перерезать глотку? — Дело не во мне. Она сидит в этом ящике, знаешь? С дырочками. — Знаю, — Старшая Эдда быстро кивнула несколько раз, — Знаю. Она считает, что в ящике она даже больше Овца, чем без него. — Дело не в этом. Я думаю, она меня боится, — голос Кочевника обиженно дрогнул. — Ее можно понять, — ты переходишь с этим праздником все границы. Кочевник вздохнул. — Понимаешь, это очень-очень важно. Для меня, и, я уверен, для нее тоже. Старшая Эдда смотрела на него, очевидно решая что-то про себя. — Один мой приятель, когда ему приспичило, принес в жертву себе себя же самого, — наконец сказала она. — Ладно, пошли, тебе нужно поговорить с кем-то, кто обладает на самом деле широким кругозором и энциклопедичностью познаний.

— Вот, пожалуй, и все — Тот величественным жестом почесал перья на затылке. Старшая Эдда демонстративно вздохнула: мертвый бог или живой, на память Тот не жаловался, лекция была длинной. Она осторожно переменила позу. Тот был основательно забытым богом, скорее даже — историко-культурологическим символом, так что интерьер подземного храма состоял в основном из картона, включая неудобные кресла перед величественным троном; сломать такое было очень легко. Подлокотники картонного же трона, впрочем, были из настоящего черного мрамора. — Значит, вставить пальцы в ноздри и сильно потянуть на себя, обнажая шею? — Тщательно задушенный, сарказм в голосе Старшей Эдды почти не звучал. — Проблема в том, — осторожно перебил Кочевник, — что Овца сидит в ящике уже вторую неделю, и, очевидно, не готова к диалогу. — Мы пытались поговорить с ней, и предложить, например, некий метафорический подход к ритуалу, — увидев, как отвисло у Тота нижнее подклювье, Старшая Эдда осеклась. Старый бог, который на протяжении своего вдохновенного монолога об истории жертвоприношений смотрел на посетителей одним — очень мешал клюв — глазом, теперь величественно поворачивал голову туда-сюда, пытаясь поймать угол, при котором гости окажутся в зоне бинокулярного зрения. Старшая Эдда вздохнула еще раз и осторожно поднялась с картонного кресла, — Пошли отсюда, — и добавила громче, — Спасибо, Тот. Это была прекрасная лекция. То, что нужно.

Обратный путь был еще дольше. Кочевник честно терпел молчание Старшей Эдды и только однажды попытался завести что-то о достоинствах загнутых кверху носков сапог для хождения по песку, но был оборван довольно грубо. Старшая Эдда шла босиком, ей было жарко и очень хотелось пить. Прошло две или три вечности, пока они оказались дома, и удалось растопить в котле достаточно льда, чтобы наполнить водой две грубые деревянные чашки.

— По крайней мере, это настоящий камень, — сказала Старшая Эдда самодовольно. — Что-что? — переспросил Кочевник. — Я говорю: толку от Тота, конечно, было не много, но этот визит поддержал мое самолюбие. В моей хижине нет ни кусочка картона, а пыль только на стропилах. Для меня это важно. Кочевник промолчал. У него дома не было вовсе и, хотя он очень давно убедил себя в том, что кочевнику дом не полагается вовсе, мысль эта вызывала легкую досаду — как будто трогаешь языком пустоту на месте выпавшего зуба.

Он проснулся ночью от озноба. Отражая многочисленные звездные карты, на черном ночном куполе медленно танцевали переплетенные созвездия. Танец был прекрасен и бесконечен — распутаться они не могли в принципе: звездные карты оказались единодушны только в отношении Большой Медведицы, которая являлась одновременно многими, но отдельными созвездиями, все же остальные немыслимо перепутались. Снов Кочевник не видел никогда, но когда просыпался вот так, в темноте, видения приходили сами. Сначала заныл затылок, и звездный купол медленно поплыл вокруг Полярной звезды. Тут же загудела, запела под копытами земля, пахнуло людским и конским потом, а еще — кровью. Закрыв глаза, чтобы голова меньше кружилась, Кочевник слушал топот, звон оружия и предсмертные хрипы, в которые временами вплетался тонкий серебряный звон: должно быть по эту сторону реальности, под танцующими звездами, Овца паслась на холмах где-то совсем рядом.

***

К помощи вики-мастера прибегали все — время от времени, но никто не признавался: во-первых стыдно, да и толку не много. Вики-мастер знал все сущее наизусть, и, чтобы вызвать его, нужен был парадокс. Тысячелетия назад для ритуала пришлось бы ответить на главный вопрос жизни, смерти и всего остального — и это как минимум, но теперь вики-мастер сильно сдал, и ему годилась даже старая байка про брадобрея, который, бедный, брил только тех, кто не бреются сами.

— Измени свой путь к месту общей молитвы в этот день, — первая фраза вики-мастера просто лучилась ехидством. Своих слов у вики-мастера не было, он всегда точно пересказывал источник, и неживой свой голос менять тоже не умел, так что для проявления индивидуальности оставалась только интонация. Кочевник подавил в себе раздражение: у него была домашняя заготовка. — Как убедить жертву в необходимости жертвовать? — В день Суда жертвенное животное будет на чаше добрых дел со своими рогами, шерстью и копытами. — Не думаю, что ее устроит эта перспектива, — вздохнул Кочевник. — Она ценит свои рога копыта здесь и сейчас. Вики-мастер захихикал: Соблюдение правды и правосудия более угодно Господу, нежели жертва; Noli tangere circulos meos!

Вики-мастер говорил, а Кочевник слушал, пока тихонько не спустилась ночь, и не пришел его сон без сновидений. Проснулся от негромкого плеска. Заря еще не занялась; в десятке шагов от него, четко рисуясь на фоне предрассветного неба, стояла ванна. В ванне кто-то лежал. Кочевник сел, потом, подумав, неловко поджал под себя ноги. Он очень хорошо знал, что, теоретически, так можно сидеть часами, не уставая, но на практике получалось плохо: ногам было страшно неудобно. Сидя так, Кочевник мог быть уверен, что не уснет снова.

На фоне неба обрисовался профиль незнакомца, потом он повернул голову к Кочевнику, явив солидные уши и проплешины образованного человека. И бороду (Barba non facit philosophum, — шепнул вики-мастер над ухом). — Послушайте, — наполняясь надеждой, спросил Кочевник, — Вы, случайно, не разбираетесь в овцах? Плеснула вода — человек приосанился. — Боюсь, что я, знаете, специалист, скорее, по плаванию тел. — Овцы не плавают, — вздохнул Кочевник. — Знаете, плавают, — оживился человек, — Я не пастух, но я из сельскохозяйственной страны, овцы — это, в общем-то, наш основной профиль. Плавают, когда придется, плохо, но плавают.

Мимо ванны проплыло облачко из прошлоночного видения Кочевника: крепкий коренастый воин с кривым луком целился в ночь, перекосив рот, наконечник стрелы — шириной с ладонь — угрожающе торчал в небо. Облачко зацепилось за кустик вереска и остановилось, повернувшись на месте; человек из ванны, судя по силуэту, смотрел на него неотрывно. — Вы его знали? — Его — нет. Плеснула вода — человек пожал плечами. Но меня как-то убил один из этих. — Степной воин? — оживился Кочевник. — Нет, совсем нет. Он был иначе одет, у него было другое оружие, и это случилось в другую эпоху, но, если Вам интересно мое мнение, они похожи, как братья. — И что Вы сделали? — Какую-то рефлекторную глупость, — новый плеск воды, — кажется, я машинально попытался прикрыть от него материалы, с которыми работал.

Облачко, наконец, освободилось от вереска и поплыло мимо них в темноту, противоположенную восходу; тут же полилось в траву — человек вылезал из ванны. Он был голый, с него текло. — Пойду за ним. Мне всегда было интересно, куда они улетают. — Вы не боитесь простудиться? — Неа, — человек поднял с земли что-то вроде тонкого плаща, и ловко в него закутался, — это чистая шерсть: греет в холод, защищает от жары. Овечья, знаете?

Кочевник промолчал. Следуя за облаком, человек прошел совсем рядом, задев его полой странного плаща; ткань и правда была шерстяная. Мокрые шаги быстро стихли в густой траве. Кочевник с трудом распутал ноги и лег на спину плашмя. Как всегда перед рассветом, созвездия кружились почти отчаянно, стремясь выпутаться одно из другого.

***

Когда Кочевник открыл глаза, небо было совсем светлым, и мраморная ванна белела в нескольких шагах. Он подошел и потрогал; вода была теплой. Кочевник стащил сапоги, нерешительно взялся за пояс, но, передумав, залез в ванну в одежде. Внутри оказалось неожиданно просторно и уютно. — А бородатый — совсем не дурак, — успел подумать Кочевник, засыпая снова.

Когда он проснулся, вода совсем остыла, а край солнца показался на горизонте. За ночь ванна необъяснимо развернулась и теперь была похожа на лодку, идущую на восход. Кочевник встал прямо в воде и раскинул руки в стороны. — Странно, совсем не холодно, — сказал он вслух. Струйки воды из рукавов убегали в траву, и без того мокрую от росы. — Wetsuits help to preserve body heat by trapping a layer of water against the skin; this water is consequently warmed by body heat and acts as an insulator, — тут же откликнулся вики-мастер. Противно помельтешил в периферии и добавил:

Home is the sailor, home from sea, And the hunter home from the hill.

Кочевник пожал плечами и шагнул из ванны. Нога коснулась земли, у него резко и сильно закружилась голова (Εὕρηκα — ехидно хихикнул вики-мастер), вступило в затылок; Кочевник зажмурился.

Когда он снова открыл глаза, все уже были здесь. Старшая Эдда куталась в линялую шкуру, высился Тот, по старой привычке упрямо отбрасывая тень в сторону восходящего солнца. Где-то на границе четкого зрения плясал вики-мастер. Джек и Джил спустились с холма и держались за руки, на их лицах плавала Улыбка без кота — одна на двоих. Совсем рядом с ними, на мешке с овечьей шерстью сидел носатый человечек, знающий все о том, как пасти стада людские, и многие-многие другие сидели, стояли, лежали вокруг. Далеко за их спинами, у края горизонта, кружились в облаках птицы, едва не задевая кончики гигантских рогов. И кто-то размеренно читал текст на незнакомом, или, скорее, крепко позабытом Кочевником языке.

Аламанды коюшту, Калмак менен китайды Алты — бештен союшту. Жүз токсон төрт кишини Баарын кырып өлтүрүп, Бүтүрдү татам ишини.

Ещё одна. В нашем городе работали фабрики; делали в том числе и обои — необычайно уродливые, страшного коричневого цвета — по крайней мере, я помню именно такие. На этой фабрике работал художник, и ему тоже дали эти вечные шесть соток. Мне хочется думать, что страшные обои, так мне памятные — не плод его творчества. Может быть, он был талантлив и мечтал сделать каждую советскую квартиру уютной и радостной, однако ему не давали проходу. Мне хочется думать так. По крайней мере дачу себе он построил замечательную. Она была похожа на сказочную избушку, сложенная из длинных тонких бревен. Материалом стен были картонные трубки (наверное, у них есть какое-то технически корректное название), на которые было принято наматывать эти уродливые обои. Трубки были как-то склеены (?) в длинные бревна, из которых сложился домик. Не знаю, мог ли хозяин стоять там во весь рост (никогда его не видел), но там была настоящая дверь, окна со стеклами. Каждое «бревно», а особенно тщательно — торцы (как я теперь понимаю — чтобы сохранить картон сухим) были прокрашены веселыми масляными красками. Этот домик был похож на жилище самого первого поросенка — соломенную избушку. Не знаю, что стало с ними.