Жили были три цвета в одной банке. И один цвет — зеленый — улетел на небо.

А два цвета, фиолетовый и синий, синий, как небо, пошли его искать. Они взлетели и полетели. И стали искать, куда же он улетел. Они летели и летели над всеми банками одних цветов и прилетели. На каком-то необитаемом островке они увидели лежашего на дороге зеленого цвета. Он упал с неба.

Они спросили: «А сегодня ты вырос? Почему ты никак не вырастаешь, как мы?» Они хотели, что бы он вырос, а он никак не вырастал. Они хотели, чтобы он ел много-много, и вырос. Но не получилось, он ел-ел но никак не мог вырасти, как они, чтобы он был круглый, как колобок. Они хотели, чтобы он вырос и у него был свой маленький зеленый цвет.

Все кончилось и было пора спать. Но маленький зеленый цвет не хотел спать в своей пластилиновой зеленой кроватке. Они его укладывали, а он не спал, как будто он детка. Но в конце концов он заснул.

Три цвета, окончание — звук

Праздник жертвоприношения

Пра́здник жертвоприноше́ния (Ид аль-Адха) (араб. عيد الأضحى‎‎, англ. Eid ul-Adha, каз. Құрбан айт тат. Корбан бәйрәме, азерб. Qurban Bayramı) — исламский праздник окончания хаджа, отмечаемый в 10 день двенадцатого месяца исламского лунного календаря (зуль-хидж) в память жертвоприношения пророка Авраама и через 70 дней после праздника Рамазан.

Согласно Корану, Ангел Джабраил (Гавриил) явился к пророку Ибрахиму (Аврааму) во сне и передал ему повеление от Аллаха принести в жертву своего первенца Исмаила (Измаила). Ибрахим отправился в долину Мина к тому месту, где ныне стоит Мекка и начал приготовления, однако это оказалось испытанием от Аллаха, и когда жертва была почти принесена, Аллах заменил для Ибрахима жертву сыном на жертву ягненком (агнец). Праздник символизирует милосердие, величество Бога и то, что вера — лучшая жертва.

Праздник жертвоприношения является кульминацией хаджа в Мекку. Накануне паломники восходят на гору Арафат, а в день Жертвоприношения совершают символическое побитие дьявола камнями и обход вокруг Каабы.

Даты праздника по европейскому календарю:

2009: 28 ноября
2010: 17 ноября
2011: 7 ноября

- Wikipedia

***

— Даже не думай, — Овца смотрела на него презрительно и совершенно без сочувствия, — даже не думай. И я не буду обсуждать с тобой эту тему.
Кочевник вздохнул. Он ждал отказа, ворочался всю ночь, но так и не нашел, что сказать в ответ. Овца посмотрела на него долгим неприязненным взглядом. Кочевник отвернулся.
— Был уже один такой. И даже не один. Ты еще охоту на меня устрой.
— Ну что ты! — Кочевник обрадовался возможности все объяснить: уж что-то, а общую теорию он знал хорошо. — Это не имеет к охоте никакого отношения! Праздник милосердия, праздник разделения идеалов…
— Все, — перебила его Овца, — заткнись, — и, подумав, добавила, — пожалуйста.
Кочевник вздохнул. Овца отвернулась, и, покачивая круглыми боками, тронулась вверх по склону. В густой траве, седой от росы, за ней тянулась темная полоса.

— Жертва — это когда ты отдаешь что-то свое. Во имя чего-то. Насколько я знаю, Овца — не твоя, она своя собственная, причем даже больше, чем очень многие из нас.
Старшая Эдда подбросила в огонь тяжелый обломок плавника, побежало сине-желтое от соли пламя; Кочевник протянул руки к очагу. Эдда жила на краю каменной косы, уходящей далеко в море; в хижине всегда было сыро и очень холодно.
— Руки озябли, — пояснил он с некоторым вызовом, — руки озябли, а так — тепло.
Старшая Эдда мудро молчала. Кочевник очень гордился своей одеждой, которая защищала от жары и холода одинаково хорошо, и ей не хотелось слушать очередную пространную чистошерстяную лекцию. Кочевник нерешительно помял край бурнуса.
— Это же чистая шерсть. В холод — тепло, в жару прохладно. Овечья. Вот только руки мерзнут.
Старшая Эдда мудро молчала.

— Я могу выковать отличный нож.
— Нож?
Победа была близка: Кузнец продумал свою тактику еще два дня назад и теперь блестяще воплощал ее в жизнь. Основная идея заключалась в том, чтобы не дать оппоненту углубиться в сентиментально-сентенциозные рассуждения о жертвенности, и, по возможности, шокировать его практической стороной вопроса.
— Нож? — переспросил Кочевник нерешительно.
— Ну да. Хороший нож, закаленный в крови сильного жертвенного животного. Овца у нас одна, но можно взять Быка, это даже лучше: чем сильнее животное, тем крепче закалка.
Кочевник перестал слушать и представил себе Быка. Бык — архетипический символ мощи — был совершенно необъятен. У кончиков его рогов кружились в густых облаках Зевсовы орлы. Кочевник подумал о ноже, и орлы превратились в стервятников; тучу стервятников, которая с клекотом (Кочевник с трудом представлял себе звуки, которые они могли бы издавать), спикировала на тушу. Ему стало противно и страшно.

Кузнец, который тоже замолк и ждал момента экстремума Кочевниковых переживаний, тут же добавил, — И нож должен быть правильно изогнут. Понимаешь, когда нужно перерезать горло одним движением, изгиб очень важен. Кочевника замутило сильнее.

Утро следующего дня очень затянулось. Кочевник сидел, привалившись спиной к стенке ящика, и упираясь затылком точно в аккуратные дырочки. Солнце, показав край уже очень давно, застряло в этом положении. Что-то у них там не ладилось.
— Нет, — подумав, сказала Овца. — Это ты заперт в этом ящике. Я сижу здесь, снаружи стенок. А за стенками — весь этот сумасшедший мир, и ты тоже. Внутри ящика. И на всякий случай быстро добавила, — Сам ты «инверсированное сознание», а дырочек в ящике мне вполне достаточно.
Кочевник молчал. Овца томилась.
— Ты, наверняка, знаешь множество важных мелочей? Мелочей, каждая из которых когда-то означала что-то очень-очень значимое? — в её голосе зазвучали виноватые нотки.
Они опять помолчали. Овца повозилась внутри и вздохнула: Кочевник почувствовал затылком горячее и влажное.
— День, наверное, нужен специальный? — спросила она.
Кочевник медленно зажмурился. Глаза слезились, в них плясал багряный солнечный след.
— День — да. День нужен специальный. Но я думаю, что он придет, когда придет. День жертвоприношения, понимаешь?
— Ага, — громко переступила по дну ящика Овца, снова становясь язвительной, — жертвоприношение, понимаю, как же. Ты так и будешь закрывать мне обзор, в смысле — дырочки?
Кочевник вздохнул, не открывая глаз. Технические подробности ритуала пугали его, в том числе, своей неопределенностью. Например, очень сложно было со сторонами света: жертва должна быть обращена головой в нужную сторону, и ему помнилось, что это очень важно. Это, да еще нож. Мясо нужно разделить на три части, по крайней мере, в этом он был уверен. Овца требовательно стукнула в ящике копытами, Кочевник виновато посторонился. В дырке мелькнул карий, почти без белка, глаз, а в нем отразился узкий серпик восходящего солнца.
— М-да, так и застряло, — констатировала Овца.
С некоторым трудом Кочевник поднялся. Ящик был ему чуть выше пояса, в верхней крышке дырочек не было, он осторожно постучал туда кончиками пальцев.
— Даже не думай, — глуховато донеслось изнутри, — это Дуб. Тот самый, и, если ты думаешь, что можешь, вот так, запросто, без помощников, инструментов или хотя бы Медведя даже заикнуться…

***

— Понимаешь, это очень важно. Самый главный праздник в году, ну ладно, почти самый главный.
— Но, может быть, это можно сделать в каком-то метафорическом смысле? Ты же не готов бросаться на нее, чтобы перерезать глотку?
— Дело не во мне. Она сидит в этом ящике, знаешь? С дырочками.
— Знаю, — Старшая Эдда быстро кивнула несколько раз, — Знаю. Она считает, что в ящике она даже больше Овца, чем без него.
— Дело не в этом. Я думаю, она меня боится, — голос Кочевника обиженно дрогнул.
— Ее можно понять, — ты переходишь с этим праздником все границы.
Кочевник вздохнул.
— Понимаешь, это очень-очень важно. Для меня, и, я уверен, для нее тоже.
Старшая Эдда смотрела на него, очевидно решая что-то про себя.
— Один мой приятель, когда ему приспичило, принес в жертву себе себя же самого, — наконец сказала она. — Ладно, пошли, тебе нужно поговорить с кем-то, кто обладает на самом деле широким кругозором и энциклопедичностью познаний.

— Вот, пожалуй, и все — Тот величественным жестом почесал перья на затылке.
Старшая Эдда демонстративно вздохнула: мертвый бог или живой, на память Тот не жаловался, лекция была длинной. Она осторожно переменила позу. Тот был основательно забытым богом, скорее даже — историко-культурологическим символом, так что интерьер подземного храма состоял в основном из картона, включая неудобные кресла перед величественным троном; сломать такое было очень легко. Подлокотники картонного же трона, впрочем, были из настоящего черного мрамора.
— Значит, вставить пальцы в ноздри и сильно потянуть на себя, обнажая шею? — Тщательно задушенный, сарказм в голосе Старшей Эдды почти не звучал.
— Проблема в том, — осторожно перебил Кочевник, — что Овца сидит в ящике уже вторую неделю, и, очевидно, не готова к диалогу.
— Мы пытались поговорить с ней, и предложить, например, некий метафорический подход к ритуалу, — увидев, как отвисло у Тота нижнее подклювье, Старшая Эдда осеклась.
Старый бог, который на протяжении своего вдохновенного монолога об истории жертвоприношений смотрел на посетителей одним — очень мешал клюв — глазом, теперь величественно поворачивал голову туда-сюда, пытаясь поймать угол, при котором гости окажутся в зоне бинокулярного зрения.
Старшая Эдда вздохнула еще раз и осторожно поднялась с картонного кресла, — Пошли отсюда, — и добавила громче, — Спасибо, Тот. Это была прекрасная лекция. То, что нужно.

Обратный путь был еще дольше. Кочевник честно терпел молчание Старшей Эдды и только однажды попытался завести что-то о достоинствах загнутых кверху носков сапог для хождения по песку, но был оборван довольно грубо. Старшая Эдда шла босиком, ей было жарко и очень хотелось пить. Прошло две или три вечности, пока они оказались дома, и удалось растопить в котле достаточно льда, чтобы наполнить водой две грубые деревянные чашки.

— По крайней мере, это настоящий камень, — сказала Старшая Эдда самодовольно.
— Что-что? — переспросил Кочевник.
— Я говорю: толку от Тота, конечно, было не много, но этот визит поддержал мое самолюбие. В моей хижине нет ни кусочка картона, а пыль только на стропилах. Для меня это важно.
Кочевник промолчал. У него дома не было вовсе и, хотя он очень давно убедил себя в том, что кочевнику дом не полагается вовсе, мысль эта вызывала легкую досаду — как будто трогаешь языком пустоту на месте выпавшего зуба.

Он проснулся ночью от озноба. Отражая многочисленные звездные карты, на черном ночном куполе медленно танцевали переплетенные созвездия. Танец был прекрасен и бесконечен — распутаться они не могли в принципе: звездные карты оказались единодушны только в отношении Большой Медведицы, которая являлась одновременно многими, но отдельными созвездиями, все же остальные немыслимо перепутались. Снов Кочевник не видел никогда, но когда просыпался вот так, в темноте, видения приходили сами. Сначала заныл затылок, и звездный купол медленно поплыл вокруг Полярной звезды. Тут же загудела, запела под копытами земля, пахнуло людским и конским потом, а еще — кровью. Закрыв глаза, чтобы голова меньше кружилась, Кочевник слушал топот, звон оружия и предсмертные хрипы, в которые временами вплетался тонкий серебряный звон: должно быть по эту сторону реальности, под танцующими звездами, Овца паслась на холмах где-то совсем рядом.

***

К помощи вики-мастера прибегали все — время от времени, но никто не признавался: во-первых стыдно, да и толку не много. Вики-мастер знал все сущее наизусть, и, чтобы вызвать его, нужен был парадокс. Тысячелетия назад для ритуала пришлось бы ответить на главный вопрос жизни, смерти и всего остального — и это как минимум, но теперь вики-мастер сильно сдал, и ему годилась даже старая байка про брадобрея, который, бедный, брил только тех, кто не бреются сами.

— Измени свой путь к месту общей молитвы в этот день, — первая фраза вики-мастера просто лучилась ехидством. Своих слов у вики-мастера не было, он всегда точно пересказывал источник, и неживой свой голос менять тоже не умел, так что для проявления индивидуальности оставалась только интонация.
Кочевник подавил в себе раздражение: у него была домашняя заготовка.
— Как убедить жертву в необходимости жертвовать?
— В день Суда жертвенное животное будет на чаше добрых дел со своими рогами, шерстью и копытами.
— Не думаю, что ее устроит эта перспектива, — вздохнул Кочевник. — Она ценит свои рога копыта здесь и сейчас.
Вики-мастер захихикал: Соблюдение правды и правосудия более угодно Господу, нежели жертва; Noli tangere circulos meos!

Вики-мастер говорил, а Кочевник слушал, пока тихонько не спустилась ночь, и не пришел его сон без сновидений. Проснулся от негромкого плеска. Заря еще не занялась; в десятке шагов от него, четко рисуясь на фоне предрассветного неба, стояла ванна. В ванне кто-то лежал. Кочевник сел, потом, подумав, неловко поджал под себя ноги. Он очень хорошо знал, что, теоретически, так можно сидеть часами, не уставая, но на практике получалось плохо: ногам было страшно неудобно. Сидя так, Кочевник мог быть уверен, что не уснет снова.

На фоне неба обрисовался профиль незнакомца, потом он повернул голову к Кочевнику, явив солидные уши и проплешины образованного человека. И бороду (Barba non facit philosophum, — шепнул вики-мастер над ухом).
— Послушайте, — наполняясь надеждой, спросил Кочевник, — Вы, случайно, не разбираетесь в овцах?
Плеснула вода — человек приосанился.
— Боюсь, что я, знаете, специалист, скорее, по плаванию тел.
— Овцы не плавают, — вздохнул Кочевник.
— Знаете, плавают, — оживился человек, — Я не пастух, но я из сельскохозяйственной страны, овцы — это, в общем-то, наш основной профиль. Плавают, когда придется, плохо, но плавают.

Мимо ванны проплыло облачко из прошлоночного видения Кочевника: крепкий коренастый воин с кривым луком целился в ночь, перекосив рот, наконечник стрелы — шириной с ладонь — угрожающе торчал в небо. Облачко зацепилось за кустик вереска и остановилось, повернувшись на месте; человек из ванны, судя по силуэту, смотрел на него неотрывно.
— Вы его знали?
— Его — нет. Плеснула вода — человек пожал плечами. Но меня как-то убил один из этих.
— Степной воин? — оживился Кочевник.
— Нет, совсем нет. Он был иначе одет, у него было другое оружие, и это случилось в другую эпоху, но, если Вам интересно мое мнение, они похожи, как братья.
— И что Вы сделали?
— Какую-то рефлекторную глупость, — новый плеск воды, — кажется, я машинально попытался прикрыть от него материалы, с которыми работал.

Облачко, наконец, освободилось от вереска и поплыло мимо них в темноту, противоположенную восходу; тут же полилось в траву — человек вылезал из ванны. Он был голый, с него текло.
— Пойду за ним. Мне всегда было интересно, куда они улетают.
— Вы не боитесь простудиться?
— Неа, — человек поднял с земли что-то вроде тонкого плаща, и ловко в него закутался, — это чистая шерсть: греет в холод, защищает от жары. Овечья, знаете?

Кочевник промолчал. Следуя за облаком, человек прошел совсем рядом, задев его полой странного плаща; ткань и правда была шерстяная. Мокрые шаги быстро стихли в густой траве. Кочевник с трудом распутал ноги и лег на спину плашмя. Как всегда перед рассветом, созвездия кружились почти отчаянно, стремясь выпутаться одно из другого.

***

Когда Кочевник открыл глаза, небо было совсем светлым, и мраморная ванна белела в нескольких шагах. Он подошел и потрогал; вода была теплой. Кочевник стащил сапоги, нерешительно взялся за пояс, но, передумав, залез в ванну в одежде. Внутри оказалось неожиданно просторно и уютно.
— А бородатый — совсем не дурак, — успел подумать Кочевник, засыпая снова.

Когда он проснулся, вода совсем остыла, а край солнца показался на горизонте. За ночь ванна необъяснимо развернулась и теперь была похожа на лодку, идущую на восход. Кочевник встал прямо в воде и раскинул руки в стороны.
— Странно, совсем не холодно, — сказал он вслух. Струйки воды из рукавов убегали в траву, и без того мокрую от росы.
— Wetsuits help to preserve body heat by trapping a layer of water against the skin; this water is consequently warmed by body heat and acts as an insulator, — тут же откликнулся вики-мастер. Противно помельтешил в периферии и добавил:

Home is the sailor, home from sea,
And the hunter home from the hill.

Кочевник пожал плечами и шагнул из ванны. Нога коснулась земли, у него резко и сильно закружилась голова (Εὕρηκα — ехидно хихикнул вики-мастер), вступило в затылок; Кочевник зажмурился.

Когда он снова открыл глаза, все уже были здесь. Старшая Эдда куталась в линялую шкуру, высился Тот, по старой привычке упрямо отбрасывая тень в сторону восходящего солнца. Где-то на границе четкого зрения плясал вики-мастер. Джек и Джил спустились с холма и держались за руки, на их лицах плавала Улыбка без кота — одна на двоих. Совсем рядом с ними, на мешке с овечьей шерстью сидел носатый человечек, знающий все о том, как пасти стада людские, и многие-многие другие сидели, стояли, лежали вокруг. Далеко за их спинами, у края горизонта, кружились в облаках птицы, едва не задевая кончики гигантских рогов. И кто-то размеренно читал текст на незнакомом, или, скорее, крепко позабытом Кочевником языке.

Аламанды коюшту,
Калмак менен китайды
Алты — бештен союшту.
Жүз токсон төрт кишини
Баарын кырып өлтүрүп,
Бүтүрдү татам ишини.

Кочевник узнал голос вики-мастера, и, еще не в силах уловить смысл песни, за монотонными гортанными словами, за странной интонацией все время плывущей от повелительного крика к сонному бормотанию и обратно, увидел, как дрожит под копытами земля, летит, от края до края бесконечной степи неудержимая река вооруженных людей в кожаных доспехах; остро запахло конским и человеческим потом, а еще — кровью. Кочевник повернулся к узкому пылающему серпику на горизонте, солнце ослепило его. Невидимый Кузнец вложил в его ладонь рукоять изогнутого ножа. Кочевник снова опустил веки и ждал, когда перестанет жечь; Старшая Эдда тихонько толкнула его вперед, он открыл глаза: склон соседнего холма, покрытого седой от росы травой, пересекал — снизу вверх, к нему — темный овечий след.

Ещё одна. В нашем городе работали фабрики; делали в том числе и обои — необычайно уродливые, страшного коричневого цвета — по крайней мере, я помню именно такие. На этой фабрике работал художник, и ему тоже дали эти вечные шесть соток. Мне хочется думать, что страшные обои, так мне памятные — не плод его творчества. Может быть, он был талантлив и мечтал сделать каждую советскую квартиру уютной и радостной, однако ему не давали проходу. Мне хочется думать так. По крайней мере дачу себе он построил замечательную. Она была похожа на сказочную избушку, сложенная из длинных тонких бревен. Материалом стен были картонные трубки (наверное, у них есть какое-то технически корректное название), на которые было принято наматывать эти уродливые обои. Трубки были как-то склеены (?) в длинные бревна, из которых сложился домик. Не знаю, мог ли хозяин стоять там во весь рост (никогда его не видел), но там была настоящая дверь, окна со стеклами. Каждое «бревно», а особенно тщательно — торцы (как я теперь понимаю — чтобы сохранить картон сухим) были прокрашены веселыми масляными красками. Этот домик был похож на жилище самого первого поросенка — соломенную избушку. Не знаю, что стало с ними.

В городе Бишкек (Киргизия), в магазине «Одиссей» появилась в продаже книга «Куда исчез Филимор? Тридцать восемь ответов на загадку сэра Артура Конан Дойля».