Блог Костика

Текст рассказан на одном дыхании, я помогал только вспомнить последние слова предыдущей фразы; сказка приведена без редакции. Дотч рассказывала, глядя неотрывно на банку с пластилином; банка на фотографии. Записав, спросил, что она мне рассказала. — Сказка «Три цвета», — ответила дотч. С какого-то момента я включил аудиозапись: самому с трудом верится, что можно выдать связный текст экспромтом в этом возрасте. Это наш первый ребенок, да.

Жили были три цвета в одной банке. И один цвет — зеленый — улетел на небо.

А два цвета, фиолетовый и синий, синий, как небо, пошли его искать. Они взлетели и полетели. И стали искать, куда же он улетел. Они летели и летели над всеми банками одних цветов и прилетели. На каком-то необитаемом островке они увидели лежашего на дороге зеленого цвета. Он упал с неба.

Они спросили: «А сегодня ты вырос? Почему ты никак не вырастаешь, как мы?» Они хотели, что бы он вырос, а он никак не вырастал. Они хотели, чтобы он ел много-много, и вырос. Но не получилось, он ел-ел но никак не мог вырасти, как они, чтобы он был круглый, как колобок. Они хотели, чтобы он вырос и у него был свой маленький зеленый цвет.

Все кончилось и было пора спать. Но маленький зеленый цвет не хотел спать в своей пластилиновой зеленой кроватке. Они его укладывали, а он не спал, как будто он детка. Но в конце концов он заснул.

Три цвета, окончание — звук

Этот текст был написан для «Праздничного сборника» (который, кажется, еще не вышел), но не подошел.

Однажды у меня был компас. Пластиковый корпус, стрелка плавала в глицерине, чтобы исключить лишние колебания. Из окна моей комнаты он показывал на север, на юг выходила кухня. На юге горизонт заслоняли — и они стоят там до сих пор — горы в снежных шапках.
Как-то, сидя на дереве с прекрасным видом на горную гряду, я поделился с ближайшим другом забавным наблюдением: точно знаю, где север, но знаю это головой. На уровне ощущений север видится мне юге — в той стороне, где снежные вершины от края до края. Ближайший друг с немалым энтузиазмом заявил, что тоже чувствует север именно с южной стороны. Беглый опрос, проведенный тут же, во дворе, прояснил, что так воспринимают стороны света почти все наши сверстники.
Я пропустил момент, когда север стал севером, когда сложилась устойчивая географическая картина: тут мы, выше, а значит севернее, казахи, горная гряда на юге разделяет области нашей маленькой страны и дальше, крупнее масштаб — с часовыми поясами, частями света и континентами. Сейчас — хорошо и быстро читаю карты, могу прикинуть на глаз расстояние по кривой без масштабной линейки и проч.
Несколько раз я пробовал перевернуть мир обратно с ног на голову, вернуть себе ощущение севера там, где проходит гряда снежных гор. Увидеть их снова неприступной стеной, а не картой с отметками легко проходимых перевалов. Неа. Не могу.
Должно быть, нужно залезть на дерево (его пока не срубили), ткнуть голым локтем в бок ближайшего друга (ближайший друг тех лет, кажется, в Канаде), поймать другой рукой пластиковую коробку компаса, в котором лениво, как муха в меду, ворочается в глицерине светящаяся стрелка. Тогда, быть может, получится. Должно получиться, я думаю.

Ещё были дачи. Наш дальний сосед, совсем у подножия предгорий построил дачу из шпал. Двухэтажная, она казалась мне огромной, помню, я сразу подумал, что именно так должен выглядеть домик старшего, самого разумного поросенка. Она — дача — была черная: шпалы новые, пропитанные, уж не знаю, чем их там положено пропитывать. Не знаю тоже, как хозяин решил проблему с запахом (Есть собака, Ватсон, которая по следу, пахнущему креозотом, пойдет хоть на край света). Снаружи, по крайней мере — дом так и остался на годы — черный, стянутый железными скобами — поросячий домик, неприступная крепость. Хозяина, впрочем, посадили: он работал на ЖД, и шпалы были ворованные.

Ещё одна. В нашем городе работали фабрики; делали в том числе и обои — необычайно уродливые, страшного коричневого цвета — по крайней мере, я помню именно такие. На этой фабрике работал художник, и ему тоже дали эти вечные шесть соток. Мне хочется думать, что страшные обои, так мне памятные — не плод его творчества. Может быть, он был талантлив и мечтал сделать каждую советскую квартиру уютной и радостной, однако ему не давали проходу. Мне хочется думать так. По крайней мере дачу себе он построил замечательную. Она была похожа на сказочную избушку, сложенная из длинных тонких бревен. Материалом стен были картонные трубки (наверное, у них есть какое-то технически корректное название), на которые было принято наматывать эти уродливые обои. Трубки были как-то склеены (?) в длинные бревна, из которых сложился домик. Не знаю, мог ли хозяин стоять там во весь рост (никогда его не видел), но там была настоящая дверь, окна со стеклами. Каждое «бревно», а особенно тщательно — торцы (как я теперь понимаю — чтобы сохранить картон сухим) были прокрашены веселыми масляными красками. Этот домик был похож на жилище самого первого поросенка — соломенную избушку. Не знаю, что стало с ними.

Рассказчик лежит затылком на моей руке и говорит очень серьезно:
Ребенок уснул на кровати и видит: больша-а-ая рыба приплыла.
А зачем она приплыла, я не знаю. А потом уплыла большая рыба далеко-далеко. А приплыла другая рыба, не большая, а маленькая. Я ее качаю-качаю. А потом с улицы пришла — смотрит, а там две рыбы: большая и маленькая.
Внезапно прервавшись, рассказчик яросно дрыгает нагами, сползает с дивана и бежит на кухню; в руках у нее хрусткая упаковочная бумага.

На фестивале этим летом (кажется, не этим, а прошлым, неважно) я делал очередную попытку читать лекции по кофейной культуре. На практике это сводилось к гармоническому негласному договору: я варю хороший (на самом деле хороший кофе) для своих друзей и гостей фестиваля. За это друзья и гости покорно терпят мои разглагольствования на околокофейные темы. Джолда, самый внимательный к нам член команды фестиваля, попасть на эти посиделки не могла недели две — мешала та самая ежедневная внимательная суета во имя нашего комфорта. Поэтому, во время очередной посиделки-лекции, увидев Джолду, пробегающую мимо, подвинув прочих, я заставил ее сесть рядом, и сварил ее любимый «по-турецки». Очень старался, кто-то из постоянных участников «кофекультур» даже ревниво засопел, глядючи.
Довершая приготовление Джолдиной порции кратким экскурсом в, я перевернул джезву. На пол. В смысле в песок, потому что мы сидели на песке.
Джолдины глаза надо было видеть — порция кофе, ожидаемая две недели, сваренная специально для нее быстро впитывается в песочек. Вдохновение небеса послали немедленно — пишу безо всякой гордости, ибо я был просто инструментом божественной справедливости, в планы который на сегодня вошло напоить Джолду кофе. Зрители внимали молча и дышали через раз; такого кофе я в жизни не варил, а имбирную карамель так и не смог повторить потом вовсе. Руки летали над приборами безошибочно и смело, когда кофе поднялся, от неблизких юрт пришло еще три человека — просто на запах.
Готовую чашку Джолда взяла двумя руками, хотя попробовать (а это было принято) никто не просил: было ясно, это — только для нее.
Я чувствовал опустошенность влюбленного после бурной ночи. Джолда тихонько пила кофе, все молчали с момента, когда перевернулась джезва. Нарушить тишину хватило духа только у Володи Марусича. Он посмотрел на Джолду и ее кофе, перевел глаза на кофейную лужу в песке и задумчиво заметил: «А мы, значит, две недели пили помои…»

В городе Бишкек (Киргизия), в магазине «Одиссей» появилась в продаже книга «Куда исчез Филимор? Тридцать восемь ответов на загадку сэра Артура Конан Дойля».

По мне – самое интересное в сборниках “Фрам” – читать другие рассказы (а в этом – еще и рецепты). Нет, не так сказал, точнее – сказал невнятно. Вот, кофе, кофейный сборник, тема так мне близкая. Вот – рассказы – у каждого свой – многих хороших людей. У каждого (это очень банальное, но очень точное определение) – свой кофе, нет, точнее сказать другой кофе, другая история.
Кофе много для меня значит, признаюсь. Кофе – это очень интимно, на самом деле, не так, чтобы было легко и просто вещать на тему “я и кофе”. В маленьком варшавском кафе на два столика я видел, как бариста – пожилой еврей – варил, практически после закрытия, кофе для себя. Это другой кофе ребята, и дело не в том, что его нет в меню – просто, кофе – это очень интимно.
Нет, не объясню на ночь глядя. Лезут в голову глупости про слона, похожего на ствол дерева и веревку, но это не то совсем.
Кто-то любит арбуз, а кто-то свиной хрящик. Кто-то привязан к кофе – и чашка растворимого Nescafe начинает день, запускает мысли, дает оттаять. Кто-то привязан к кофе – и вручную растирает отобранные по размеру (вручную же) зерна, чтобы засыпать в медную джезву и залить водой точно нужной температуры, поставить на кварцевый песок. Вот он – обширнейший из мировых тайных орденов – его члены узнают друг-друга по блеску в глазах – после первой чашки.
Широко известный в узких кругах факт – на первом месте (по объему продаж) у человечества нефть. А на втором, будете смеяться – кофе.
Большое спасибо всем – и, отдельно – спасибо Максу Фраю.

Уже скоро выходит “Кофейная книга”, очень хочется прочитать. Меньше всего ожидал от себя, что туда попадет рассказ именно про декаф, так нежно мной нелюбимый (нелюбимый декаф, а не рассказ). Но в результате цепочки событий стало именно так. Забавно.

Гамбургский порт: огромный, красно-кирпичный. Порт не подчиняется муниципальным законам: не одну сотню лет это независимое торговое государство, окруженное каналами и высокой стеной. Мы идем по каналу: с одной стороны — город Гамбург, с другой — неприступные стены бесчисленных складских зданий порта. Город в городе.

— Знаете, есть такие склады, которые опечатаны лет двести. Что там – никто не знает. В позапрошлом веке кто-то заплатил за бессрочное хранение, за секретность груза, заплатил и пропал. Торговые соглашения надежнее банковских — капитан нашего прогулочного суденышка обрывает реплику и отчаянно крутит штурвал, проходя под мостом. Автоматика мягко опускает рубку вместе с нами – зазор между мостом и крышей не больше ладони.

Открывается акватория, рядом с нами возвышается контейнеровоз: огромный ржавого цвета борт уходит вверх. Контейнеровоз почти разгружен: два крана наперебой снимают последние сорокафутовые контейнеры. Чудовищный винт наполовину торчит из воды, одна его лопасть вдвое больше нашего катера.

— Не сможет тронуться, пока его не загрузят — отвечает моим мыслям наш шкипер. А если тронется, ему нельзя останавливаться. При такой массе разогнать его снова — очень дорого, уйдет много топлива — наш капитан резко крутит штурвал и дает полный назад, потом стоп, прогулочный катер разворачивается и встает, как вкопанный: борт — стеной в нескольких метрах от нас.

Я ни разу в жизни не видел чего-то большего сделанного из металла. Я задираю голову. Я слушаю внимательно: наш кэп ходил всю жизнь на “купце”, на пенсии купил прогулочный катер. В катере дюжина столиков, как в кафе, прозрачная крыша, кофемашина с неплохим итальянским кофе и команда из одного человека: официантка, она же бармен и бариста.

— Контейнеровоз идет по GPS — продолжает наш кэп — получает погоду через интернет и сам прокладывает курс, чтобы экономить топливо — кроме экономии солярки ничего больше не принимается в расчет. На мостике кто-то дежурит, но просто так – как дань традиции: все решения принимает компьютер или центральный офис в Лондоне.

Кэп вздыхает. Борт контейнеровоза возвышается над нами, затмевая солнце.

— И сколько же на нем человек команды? — спрашиваю я. Кэп вопросительно задирает бровь: его английский отшлифован в каботажных плаваниях, встречаются испанские, португальские слова, сленг и все, что угодно.
— Сколько моряков на этой махине? — спрашиваю я еще раз. Кэп опускает бровь, смотрит на меня снисходительно.

— Юноша — отвечает он. Вы что, меня не слушали? На нем нет ни единого моряка, нет, не было и никогда не будет. На этой штуке ходит только staff.

Он дает полный назад, выкручивая штурвал одной рукой, другой перекидывает тумблер, и мы с кабиной едем вверх. Катер выходит из тени, и солнце бьет нам в глаза.