Однажды у меня был компас. Пластиковый корпус, стрелка плавала в глицерине, чтобы исключить лишние колебания. Из окна моей комнаты он показывал на север, на юг выходила кухня. На юге горизонт заслоняли — и они стоят там до сих пор — горы в снежных шапках. Как-то, сидя на дереве с прекрасным видом на горную гряду, я поделился с ближайшим другом забавным наблюдением: точно знаю, где север, но знаю это головой. На уровне ощущений север видится мне юге — в той стороне, где снежные вершины от края до края. Ближайший друг с немалым энтузиазмом заявил, что тоже чувствует север именно с южной стороны. Беглый опрос, проведенный тут же, во дворе, прояснил, что так воспринимают стороны света почти все наши сверстники. Я пропустил момент, когда север стал севером, когда сложилась устойчивая географическая картина: тут мы, выше, а значит севернее, казахи, горная гряда на юге разделяет области нашей маленькой страны и дальше, крупнее масштаб — с часовыми поясами, частями света и континентами. Сейчас — хорошо и быстро читаю карты, могу прикинуть на глаз расстояние по кривой без масштабной линейки и проч. Несколько раз я пробовал перевернуть мир обратно с ног на голову, вернуть себе ощущение севера там, где проходит гряда снежных гор. Увидеть их снова неприступной стеной, а не картой с отметками легко проходимых перевалов. Неа. Не могу. Должно быть, нужно залезть на дерево (его пока не срубили), ткнуть голым локтем в бок ближайшего друга (ближайший друг тех лет, кажется, в Канаде), поймать другой рукой пластиковую коробку компаса, в котором лениво, как муха в меду, ворочается в глицерине светящаяся стрелка. Тогда, быть может, получится. Должно получиться, я думаю.
